Узник Гунскирхена: «Самое худое – это плен»

По данным военных историков, за первые 9 месяцев Великой Отечественной войны в плен попало около 4 млн советских граждан. Это были люди разной судьбы, но одной трагедии. В наших руках оказалась трагическая история одного из них - воронежского крестьянина Николая Крехова, оказавшегося в плену уже в июне 1941 года и встретившего победу узником концлагеря Гунскирхена.
Николай Крехов, узник концлагеря Гунскирхена, 93 года, село Кисельное, Тернов...
Николай Крехов, узник концлагеря Гунскирхена, 93 года, село Кисельное, Терновский район, Воронежская область

В 1941 году Николай Крехов проходил срочную службу в армии в Винницкой области на территории приграничного Киевского особого военного округа. Утром 22 июня их гарнизон построили по тревоге. К шеренгам вышел озадаченный политрук и объявил, что немцы вероломно нарушили советскую границу. По рядам пробежал волнительный ропот. Политрук одернул: «Разговорчики!» и стал объяснять, что в любой момент часть могут передислоцировать.  

Ждать пришлось недолго. Вскоре весь гарнизон оперативно погрузили в машины и колонной отправили в неизвестном направлении. По дороге все разговоры были только о войне и о немцах.  

«Один весельчак сказал, что самое худое – в плен попасть. Я, говорит, в плен не попаду. Застрелюсь и все. Потому как в плену сильно бьют и издеваются, – вспоминал Крехов ту поездку. – Я тоже подумал, что если уж мне на роду плен написан, то лучше сразу смерть».

Еды и воды в плену не давали по несколько дней, люди еле двигались на ногах, теряли сознание. Однажды кормежки не было целых 6 дней – для многих они стали последними. 

Эти размышления Крехова спустя несколько минут прервал рев пикирующего бомбардировщика и оглушительный взрыв. Солдаты выбежали из машин, бегом побежали и стали стрелять. Сверху ревут немецкие самолеты, спереди лезут танки, идет пехота. Бой был жестоким и неравным. Снарядов и патронов не хватало. Из-за больших потерь и превосходства врага колонну практически разбомбили. Началось отступление.

Рядом с Креховым разорвался снаряд, солдат упал и потерял сознание. Родственникам сообщили, что он погиб. «Лучше бы так и было – сколько потом мытарств я повидал!» – часто повторял ветеран.

Очнулся Николай в немецком плену. Концентрационный лагерь был наспех разбит на колхозном дворе. В несколько рядов тянулась колючая проволока, за ней стояли караульные с автоматами. Каждый день в лагерь пригоняли новые группы пленных. Еды и воды не давали по несколько дней, люди еле двигались на ногах, теряли сознание. Однажды кормежки не было целых 6 дней – для многих они стали последними. А на седьмой день заключенных погнали на водопой к ближайшему пруду. Забегающих вперед и отстающих били прикладами и палками, немощных пристреливали на месте. В тот же день дали похлебку. Она состояла из разбухшего жмыха, шкурок картошки и гнилой капусты. Но «даже такие помои были для нас вкусные, ели за обе щеки».

Встреча с ветеранами, май 2009 года

Через два месяца пленным объявили, что «жратву надо зарабатывать». Вывели из барака и погнали пешком по дороге в город Умань. Тут впереди колонны и случилась какая-то суматоха. Автоматчики начали стрелять. Конвоир, что шел рядом с Николаем, побежал туда же.

«Я огляделся вокруг, – рассказывает Крехов. – С одной стороны было кукурузное поле, с другой – луг. Говорю себе: «Коля, даже не думай. Смерть найдешь быстрее, чем она тебя». Но все же сорвался и побежал в кукурузу. Сам даже не пойму, как смог. Ноги сами несли. Испугался жутко. Ну, думаю, все – конец: собаки догонят – заживо растерзают».

«Партизанский командир»

С момента побега прошло больше недели. Крехов не знал, где он – просто шел на восток. На пути встречались деревни, но в хату никто не пускал. Повсюду висели листовки с предупреждением: «За одного накормленного русского солдата – расстрел всей семьи». И снова – безнадега, и снова – отчаянье. Ветеран вспоминал, как обрадовался он попавшейся на дороге подводе, в которой ехало трое: русский офицер, румынский солдат и гражданский с автоматом. Крехов побежал им навстречу. Но, к изумлению Николая, офицер встал и неожиданно ударил его в лицо автоматом. Упавшего на землю беглеца румын и гражданский стали бить кнутом и ногами.

«Сам ты собака!» – поднимаясь с колен произнес Николай, но его тут же сбили с ног и снова стали избивать. Потом еле живого бросили в сарай и закрыли на ключ. 

«Добегался?!» – злорадно восклицал офицер, полосуя ножом лицо Николая. «Он был настолько разъярен, что кожу готов был содрать. Такая жгучая боль по лицу прошла. Помню, я закрыл его руками. Так он порезал мне и руки». Когда же пришел в себя, понял, что это были не свои. Перед ним стоял переодетый в русскую форму немецкий офицер.

«Рус?» – спросил он.

«Да. Русский я», – ответил Крехов.

«Рус – собака и сфинья!»

«Сам ты собака!» – поднимаясь с колен произнес Николай, но его тут же сбили с ног и снова стали избивать. Потом еле живого бросили в сарай и закрыли на ключ. Там, немного придя в себя, Крехов обнаружил, что «кожа на лице оттопыривалась клоками и рубцами. Не лицо, а просто одно кровавое месиво. Дотронуться было нельзя. От прикосновения на руках оставались ошметки тела». «Так меня больше нигде не били за всю жизнь», – вспоминал он после войны.

Вечером пришел тот, который был в гражданке. Он повел Крехова, якобы, на допрос. Но вместо этого принес воды в тазе и полотенце. Протянул чашку с похлебкой и кусок хлеба: «Ешьте, пожалуйста, вы нам нужны, товарищ секретарь. Вас опознали местные жители, когда вы были без сознания. Я помогу вам бежать сегодня, иначе вас убьют. За вас назначена большая награда».

Крехова приняли за командира партизанского отряда, за которым долго и упорно гонялись немцы. «Стало понятно, почему меня так бил немец и почему так бережно ухаживали за мной сидячие в сарае. Также стало ясно и то, что этот человек сотрудничал с партизанами. Я понял, что моя жизнь теперь зависит от него, и только кивнул головой».

Поздно ночью незнакомец вывел Николая к лесу. Попрощались. Он снова бродил несколько дней, пока не набрел на избушку. Три недели прожил у старой женщины, которая пожалела его: «Может, господь с меня грехи снимет за то, что накормлю хоть одного солдата». Но вскоре о нем все же узнали полицаи.  «В тот же вечер меня и повязали. Зашли в дом пятеро, скрутили руки, посадили на подводу и увезли».

«В Германию поедете. Посмотрите, как белые люди живут. Может, и вам так же захочется», - издевательски сказал сопровождавший пленных конвоир. 

И снова плен. На этот раз в Каменском районе Воронежской области. Пустырь, обнесенный колючей проволокой. Только небо над головой. Каждый день из лагеря вывозили мертвых пленных. Бывало, с трупами грузили еще живых.

В концлагере

В ноябре 1942 года Николая Крехова с другими пленными отправили в концлагерь в западногерманский город Гунскирхен. «В Германию поедете. Посмотрите, как белые люди живут. Может, и вам так же захочется», - издевательски сказал сопровождавший пленных конвоир.

Новоприбывшим выдали полосатую одежду, повесили железный номер на руку. Крехову – № 2304. Выдали кепки, на каждой нарисован треугольник с буквой, обозначающей национальность. По букве тюремщики понимали, кто перед ними: «Славянская собака», «Польская скотина», «Русская свинья» или «Юде» – еврей. «Сколько нас там было, и близко не скажу. Наверное, пол-Европы. И каких только национальностей не было: поляки, евреи, французы, чехи, русские, белорусы, украинцы.

Это был уже совершенно другой концлагерь – организованный, отлично охраняемый, совсем не такой, какой они делали наспех на оккупированных территориях. Здесь все было продуманно. Внутри лагерной зоны стояли бараки для пленных – все одинаковые, как под копирку, на каждом четкая надпись и номер. А по периметру – сторожевые вышки с автоматчиками. На центральной площади стояла виселица, на которой каждый день «для общего порядка» кого-то вешали. Дисциплина была железная. Пленных приучили понимать команды с полуслова. Работа – мастерская, дежурства, уборка территории, шахта. Ровно в час пленных вели в столовую. Вот только тут порядка не было: можно было несколько раз встать в очередь и получить порцию баланды и хлеба с отрубями. По вечерам – осмотр и проверка. Того, кто был слаб, вешали в этот же вечер, «расстреливали нашего брата немцы редко – патроны экономили».

На митинге в честь Дня Победы 9 мая (в нижнем ряду крайний слева)

За полгода Крехов хорошо изучил весь лагерь и даже нашел лазейку и надумал бежать. Правда, побег был неудачным – Николая поймали, но, к удивлению, не повесили, а определили работать в шахту. Возможно, считали, что вскоре и сам сдохнет: тех, кто там работал, называли «живые мертвые». Работа была напряженная и из-за частых обвалов опасная: как-то в шахте заживо завалило сразу человек сорок.

Жертва или предатель?

 «24 апреля 1945 года работали в шахте и вдруг слышим: наверху стрельба началась. Мы работу бросили, испугались, прижались друг к другу. Через несколько минут к нам спустились странные военные с автоматами. Потом мы узнали, что это были американцы. Вышли и смотрим – все наши мучители валяются убитые».

О победе Крехов узнал вечером 9 мая в день своего рождения. Но его, как и остальных узников, ждала проверка «на верность Родине»: «Страшно, конечно, было. Тут ты либо жертва, либо – предатель. Но от своих, все же, умереть не обидно было».

Допрашивал Крехова въедливый особист: «Как? Что? Почему попал в плен?» В итоге «определил», что Крехов якобы нарушил присягу Родине, и поэтому с ним будут разбираться. 

В назначенный день Николая Крехова привели в землянку на допрос. Особист попался въедливый: «Как? Что? Почему попал в плен?» В итоге «определил», что Крехов якобы нарушил присягу Родине, и поэтому с ним будут разбираться. Николай Иванович вспоминает, что вышел оттуда весь мокрый, хоть выжимай, а затем еще недели две, как на иголках, ждал своей участи: «Разговор с нашим братом был у советской власти короткий. Каждый день вызывали двух-трех из нас, слышим – расстреляли».

Очередь Николая Крехова настала в конце мая 1945-го. Правда расстреливать его не стали, дали испытательный срок, по окончании которого его «измена Родине» и «побег с передовой», в чем подозревали многих советских заключенных концлагеря - бывших солдат, доказаны не были и он повторно присягнул на верность Родине.

В декабре 1946 года он вернулся в родное село Красный Лог: «Я слез с поезда. Радуюсь, соскучился по России. До дома добрался уже часа в два ночи. А на следующий день весь собрался на меня посмотреть. Будто я с того света явился. Хотя, может, так оно и есть?»

Беседовала Юлия Федешова

 

Досье БП
Mini p9107105

Николай Иванович Крехов родился 9 мая 1921 года в селе Красный Лог Токаевского района (Ныне Аннинский район) Воронежской области в крестьянской семье.

12 июня 1941 года был призван Токаевским РВК в ряды Красной Армии. Служил в Могилеве Винницкой области в 371 полку (1-й Украинский фронт).

В июне 1941 года попал в плен на Западной Украине, в том же году – в Каменском районе. С 1942 – 1945 находился в немецком концлагере.

После победы второй раз принял присягу на верность Родине. Работал в Берлине на кабельном заводе, затем на вырубках лесов. В родные края вернулся в декабре 1946 года. Спустя несколько лет женился и переехал в село Кисельное Терновского района Воронежской области. Работал в колхозе рабочим: слесарем, механизатором.

Мой мир
Вконтакте
Одноклассники
Google+